Сколько их — мы вряд ли узнаем
Оппозиционеры и «мыслепреступники». Кто такие политзаключенные в современной России
Большой толковый словарь русского языка так объясняет значение слова «политзаключенный»: «Лицо, находящееся в тюремном заключении за политическую деятельность, направленную против органов власти, господствующего строя и т.п.» Но политическая деятельность в современной России практически невозможна — и за решеткой всё чаще оказываются виновные лишь в разного рода мыслепреступлениях. Или те, кто ни о какой политике и не помышлял, но на кого она свалилась без предупреждения, как кирпич на голову — в виде уголовной статьи за пост, репост или просто неосторожное слово.
30 октября в России отмечается День памяти жертв политических репрессий. В этот день «НеМосква» рассказывает о тех, кого подмяла под себя государственная машина, и о тех, кто помогает им выжить.
Мы поговорили с родными политзаключенных и расспросили волонтеров о том, как они поддерживают связь между тюрьмой и волей. И хотим напомнить: помимо известных политзеков, чьи имена на слуху, есть сотни или тысячи тех, о ком не знает никто, кроме их близких. Их положение еще хуже: они полностью беззащитны перед ФСИНовским беспределом.
«Это дурной, ненормальный сон»
19 октября 2023 года у Ольги Леоновой был день рождения — собирались отметить круглую дату, 50 лет в кругу родных, близких и друзей. Но накануне начались очень странные дела.
Вскоре после того, как ее муж, Геннадий Артеменко, ушел на работу, позвонила свекровь и спросила, почему Гена ей не позвонил, как делал каждое утро: Лидия Васильевна живет в Украине, и сын, естественно, очень за нее беспокоится.
Телефон мужа оказался выключен, а машина, на которой он должен был уехать на работу, почему-то стояла во дворе. Мужу Ольга в конце концов дозвонилась, но голос у него был странный — он как будто запыхался от быстрой ходьбы. Геннадий заверил ее, что у него всё хорошо, вечером он позвонит маме, а машина просто не завелась.
Из дома она ушла с нехорошим предчувствием. А когда позвонила на работу мужу, ей сказали, что он сегодня не вышел — позвонил из дома и сказал, что поднялось давление. Она даже подумала: может, он готовит какой-то сюрприз ей на день рожденья? Потому что не мог он просто куда-то исчезнуть — они привыкли быть всё время на связи: посылали друг другу всякие забавные сообщения, сердечки… На них даже соседи иногда косо поглядывали: чего это они как молодые за руки держатся?
Но на душе было тревожно, и не дожидаясь конца рабочего дня Ольга уехала домой. Дома она застала сюрприз совсем иного рода: всё в квартире было перевернуто вверх дном. Первая мысль была: ограбили.
— А потом я смотрю — сумка мужа, с которой он ушел на работу, а в ней хрустальная ваза. Оборачиваюсь — его кольцо лежит на шкафу, — вспоминает Ольга. Чувствуя себя героиней фильма ужасов, она побежала к соседке, от которой и узнала, что Геннадия увезли в ФСБ, а в квартире «что-то нашли».
«Нашли», как выяснилось позднее, пакет с порохом в батарее — так сказать, по специальности: Геннадий — подполковник запаса, артиллерист.
— Ну да, где бы ему еще хранить порох, как не в горячей батарее? Они во время обыска его держали на балконе, вот и подкинули, — говорит Ольга.
Статья 222.1 УК РФ («Незаконные приобретение и хранение взрывчатых веществ и взрывных устройств») стала первой — и самой безобидной — из тех, которые предъявили ее мужу.
Геннадий Артеменко родился в 1968 году, в украинском городе Днепродзержинске (сейчас — Каменское). Там до сих пор живет его мама Лидия Васильевна, с которой он, с тех пор как началась война, каждое утро и каждый вечер, не стесняясь соседей, разговаривал на своем родном украинском языке.
Лидии Васильевне за восемьдесят, в последние годы она серьезно болела, и Геннадий с Ольгой после начала войны решили забрать ее к себе, в город Дзержинск Нижегородской области. Обивали пороги консульств, но в визе им раз за разом отказывали, обещая рассмотреть вопрос после окончания войны.
В общем, анкетные данные как нельзя лучше подходили для шитья серьезного политического дела, тем более, что нашлись переписки с украинскими друзьями и подписки на украинские телеграм-каналы, в том числе канал движения крымских татар «АТЕШ», уже через год после ареста Геннадия признанного «террористической организацией».
Очень кстати подвернулись и «компрометирующие» фотографии.
— В восемнадцатом году у Гены был юбилей — 50 лет, и я купила билеты на концерт «Океана Эльзы» в Киеве. Ему нравилась эта группа, и мы поехали на их концерт в Киев из Москвы бла-бла-каром — это было очень романтичное путешествие. Возле стадиона, где был концерт, мы сфотографировались с украинским флагом. Эта фотография из семейного архива попала в материалы дела — они решили, что у нас еще тогда были радикальные взгляды, — рассказывает Ольга.
Так появились статьи о «госизмене» и «призывах к терроризму». 27 июня 2025 года судья Второго Западного окружного военного суда Сергей Кривошеев приговорил Геннадия Артеменко к 18 годам колонии строгого режима.
— Я в тот ужасный день сказала маме: «Не надо никакого дня рожденья, никаких гостей, я же торт не успею испечь». Торт! Представляете, что у меня в голове творилось? Я и сейчас каждое утро просыпаюсь и думаю, что это просто сон какой-то дурной, ненормальный, сумасшедший. Вот сегодня я вышла из квартиры и пошла спускаться вниз по лестнице. И только потом понимаю, что у меня девятый этаж, лифт вообще-то есть. А я просто иду, куда — не знаю. Какое-то отключение. Я до сих пор не пойму: что происходит? Зачем это всё? Мы же обычная семья, моему мужу под шестьдесят, и он просто хотел позаботиться о своей маме, — говорит Ольга.
Она очень долго верила, что всё разъяснится и мужа отпустят домой — ну не могут же они не понимать, какой это всё бред и абсурд. Даже когда при допросе один из сотрудников стучал кулаком по столу и обзывал ее украинской проституткой. Даже когда во время короткой встречи с мужем, обняв его, она увидела, как он скорчился от боли — на допросе ему сломали ребро.
— Мне адвокат говорит: «Ольга, я вас прошу, не надейтесь, его не отпустят». Я так на него смотрю: «Артем, вы что? Они же сейчас увидят моего мужа и поймут, что он нормальный человек и произошла ужасная ошибка. Вы ничего не понимаете». Я всё думала: там же люди нормальные, они законы соблюдают, они должны разобраться и все правильно сделать.
Друзья, знакомые, соседи, за редким исключением, отвернулись от нее — испугались.
— Адвокат сказал сделать характеристики на Гену. Я пошла по соседям. Так меня некоторые даже на порог не пустили. Оказывается, им звонила управляющая, которая принимала активное участие во всем этом процессе и была свидетелем обвинения на суде. Она говорила, дескать, к вам будет бегать Леонова, просить подписать характеристику, так вы ничего не подписывайте, никакие бумаги. Они же шпионы или предатели или кто-то там еще. Но были люди, которые подписали и сказали, что все разрешится, разберутся.
Сейчас Ольга ждет решения апелляционного суда. Она понимает, что борьба за мужа будет долгой. Из России она уехала — оставаться было небезопасно.
— Как дальше жить, я не знаю. Я сейчас только понимаю, что я должна как-то спасать мужа, кричать, стучаться в какие-то двери. 18 лет — это смертельно для него. Это страшно, и непонятно какое ужасное преступление должен совершить человек, чтобы получить такой срок.
Лидия Васильевна до сих пор не знает об аресте сына — ей говорят, что он в Европе, в лагере беженцев, и у него всё хорошо.
Говорите о них!
Надежде Скочиленко выпало редкое счастье: летом 2024-го она перестала быть матерью политзаключенной. И продолжает поддерживать тех, кто остается за решеткой из-за своих убеждений.
— Я понимаю, насколько важна огласка для людей, которые находятся в заключении, потому что она даёт именно моральную поддержку. Многие
люди боятся говорить, отстаивать свои права, потому что на них оказывается давление. Но если человек узнает, что за стенами тюрьмы о нём говорят, его поддерживают, он сохраняет силу духа — даже если его сажают в карцер или в ШИЗО. Когда Саша была в заключении, для меня это было очень серьёзной поддержкой, когда о ней говорили незнакомые люди, когда я видела, что на митинге в другой стране кто-то держит её портрет. Родные и близкие политзаключенных страдают не меньше их самих, а может быть, даже больше: сам человек совершил поступок, многие с ним солидарны, а родственники часто остаются в одиночестве со своими переживаниями. Очень многих не поддерживают ни другая родня, ни окружение на работе — иногда им просто некому рассказать о том, что у них происходит, — говорит Надежда.
А есть и те, кто остается с тюремной системой один на один. Надежда рассказывает: на днях она совершенно случайно общалась в интернете с женщиной, у которой уже был назначен суд: за комментарий в соцсети ее обвинили в оправдании терроризма. Она написала: если у меня будет штраф, я сообщу. И исчезла.
Надежда места себе не находила — она знала, что женщина совсем одна в своем городе, а адвокат у нее «по назначению». С помощью проекта ОВД-Инфо ей удалось найти карточку судебного дела и узнать о дальнейшей судьбе женщины. Приговор —три года. Волонтеры создали группу поддержки в телеграме, но пока других новостей нет.
— А сколько таких людей, которые иногда просто смущаются говорить о своей беде, обращаться за помощью! — говорит Надежда. — Когда я утром открываю новости, я вижу пять-восемь новых фамилий — три года назад не было такого количества. Волонтеры иногда находят в заключении никому не известных людей. Скажем, они переписываются с каким-то человеком, и он пишет: вот у меня в камере есть такой-то человек, он тоже сидит по политическим мотивам, и ему никто не пишет и не помогает. А в тюрьме сидеть очень дорого, потому что там абсолютно всё платное, начиная с простой еды и заканчивая лекарствами, врачами, адвокатами. И тем, кто едет на свидание к своему родственнику, тоже надо помочь.
Те, о ком пишут и те, о ком никто не знает
— Даже если у человека есть близкие, которые готовы его поддерживать, силовики настолько сильно запугивают их, что они могут годами не рассказывать, что у них сидит сын, муж, жена или дочь. Им внушают, что любое обращение к общественности может навредить их родному человеку. Поэтому все волонтеры правозащитных организаций сходятся в том, что мы не знаем и вряд ли узнаем реальное количество людей, которые сидят в России по политическим мотивам, — говорит волонтерка Ксения (имя изменено).
Один из подопечных Ксении — трансгендерный мужчина Марк Кислицын, осужденный за «госизмену». Как следует из текста приговора, Марк Кислицын, «осведомлённый о начале проведения СВО, принял решение оказывать финансовую помощь Украине, противостоящей Российской Федерации» — и оказал таковую помощь в размере 10 долларов. А также в личной переписке выражал «явное недовольство началом СВО», нецензурно оскорблял «Вооружённые силы и Президента России» и сообщал, что «гордится украинцами». За это Мосгорсуд в декабре 2023 года приговорил его к 12 годам колонии.
Марк уже получил документы, подтверждающие мужской пол, однако его, по соображениям безопасности, поместили в женскую колонию. Как и любой трансгендерный человек, он оказался особенно уязвим перед тюремной системой.
— Мы начали ему системно помогать после того, как узнали, что на Марка очень сильно давят в колонии, — рассказывает Ксения. — Его беспрерывно помещали в ШИЗО, не передавали письма. Или, например, могли передать две страницы из девяти (Марк нумерует страницы, так что видим, что изъяла колония).
Предыдущие несколько лет Марк проходил гормональную терапию. Теоретически в колонии ему могли бы выдавать соответствующие препараты, но обеспечить регулярную выдачу — нет. Марк оказался перед выбором: отказаться от терапии (что означало мучительный период плохого физического самочувствия и ментальных проблем) или то получать ее, то нет (что, вероятно, привело бы к еще более мучительным «качелям»). Поэтому от терапии ему пришлось отказаться.
— А еще в колонии, где сидит Марк есть такая особенность: политзаключенных сажают в СИЗО на государственные праздники. Например, всех посадили на неделю 12 июня, потом — во время трехдневных выборов. Это у них называется «усиление» — абсолютно незаконная практика. Почему они так делают, сложно объяснить, учитывая, что и Марк, и остальные политзаключенные никаких акций не устраивают, — говорит Ксения.
В одной колонии с Марком сидят за «госизмену» и программистка Нина Слободчикова (12 лет, тоже за перевод пяти тысяч рублей на украинский счет), и сотрудница Уралвагонзавода Виктория Мухаметшина (12,5 лет за то, что якобы за деньги передавала спецслужбам Украины сведения военно-технического характера). О них, как и о Марке, пишут не слишком много и часто. И всё же — пишут.
А вот о читинской пенсионерке Ольге Огарковой, отбывающей срок за «публичные призывы к террористической деятельности или оправдание терроризма» в забайкальской колонии, можно прочитать лишь несколько строчек на сайте «Мемориала».
— В конце августа Ольгу Огаркову приговорили к пяти годам колонии за несколько антивоенных комментариев в местном новостном телеграм-канале. Ольга с подросткового возраста работала, но неофициально, поэтому ей отказали в пенсии из-за недостаточного стажа. И силовики заявили, что этот отказ вызвал у нее ненависть к государству и к правительству — хотя комментарии она разместила раньше. Вообще, в деле очень много нарушений. У Ольги большие проблемы со здоровьем, которые обострились в заключении, но ее единственная дочь не очень хочет ей помогать, — рассказывает волонтерка Марина (имя изменено).
Сколько еще в российских тюрьмах таких, как Ольга Огаркова — никому не известных, беспомощных и растерянных людей — не знает никто. Но помочь кому-то из них можно через правозащитные проекты:
«Поддержка политзаключенных. Мемориал»;
А с помощью проекта «Весточка» можно написать письмо политзаключенному.
